Олег Борисов. Актёры советского кино

Актёры советского кино. Олег Борисов

Актерские индивидуальности изменяются, как человеческие лица. Одни — до полной неузнаваемости. Жизнь и время перекраивают их как заблагорассудится, и спустя годы невозможно отыскать в таком лице его юношеские черты.

Старое изображение, хранимое памятью, как порядком выцветшая фотография, решительно не совмещается с его сегодняшним оригиналом. На месте аскетических впадин теперь расползшиеся щеки кирпичного оттенка; глаза, сиявшие когда-то, потускнели, съежились, ушли под карнизы нависших бровей; вместо пышно-каштановых плоек природной укладки — голый череп; голова редькой, а была нормальная; даже манера разговаривать переменилась — слова выпадают с бульканьем, глухим присвистом, словно булыжнички из выветрившейся кладки. Совпадает все: имя, фамилия, даты и вехи, разные там происшествия.

Только лицо человека незнакомо

Только лицо человека незнакомо. Смотришь и думаешь: господи, да где же стародавний твой друг-приятель, куда исчез и кто стоит теперь на его месте?
Другие лица, наоборот, наперекор времени, обстоятельствам, судьбе, сохраняют устойчивость, неизменную основу индивидуального облика. Они будто консервируются. Время и тут, конечно, поработало: подбелило смоль волос (но все же не побило их), прочертило безжалостным резцом морщины у глаз (но неистребимо в них жадное любопытство к жизни), чуть отяжелило подбородок (но не изменило его формы).

Выражение лица сохранилось

Выражение лица сохранилось. Его узнаешь мгновенно.
Есть, наконец, и третьи. Они тоже изменяются довольно значительно. Однако по отдельным характерным штрихам, словно вынырнувшим из прошлого, постепенно признаешь давнего знакомца. Когда-то этот штришок — особая ли усмешечка, мимическая гримаса или непривычный взгляд — был главным. Теперь же он как бы заслонился иным, новым. А все-таки нет-нет да и мелькнет, вроде опознавательного сигнала.
Не так ли мы всматриваемся в творческую индивидуальность поразившего своим искусством актера? И если он, как говорится, с биографией, разве не хочется нам понять, с чего он начинал, каким был в начале пути, как изменялся и что в нем изменялось. Случается, разматывая нить вопросов, наталкиваешься на совершенно неожиданные вещи.
В Школе-студии имени Вл. И. Немировича-Данченко при МХАТе им. Горького ходила легенда про козу.
Когда одному студенту с актерского факультета надоело придумывать сложные этюды «на физические действия», он сказал своему приятелю: «Знаешь, давай сделаем простенько. Без затей. Я буду коза, ты — хозяин». На очередном занятии «хозяин» ходил с воображаемым ведром вокруг устало-меланхоличной «козы», отыскивая ее сосцы, чтобы подоить. Но не успевал протянуть руку, как коза взбрыкивала, хозяин и ведро летели в разные стороны. Он заходил с одного бока, потом с другого, отважился даже на заход с тыла, однако результат всякий раз был неутешителен. Наконец, хозяину осточертело набивать шишки, он плюнул, решительным шагом зашел спереди, взял козу за нос… и стал доить!
Придумал этюд и играл строптивую козу Олег Борисов — худенький юноша, остренькое, лопаткой, мальчишеское лицо, с которого на вас смотрели глаза прирожденного комика. Смехача-комедианта. Лицедея, как любили говаривать в старину.
А настоящий лицедей это прежде всего превосходный ремесленник, знаток дела, на все руки мастер. И чечетку откаблучит не хуже степписта, и куплеты исполнит, как завзятый эстрадник, и сальто-мортале крутанет, будто сто лет в цирке выступал, и в пантомиме красноречив не меньше, чем в звучном монологе. Настоящий лицедей сродни станочнику-универсалу. Тот на любом станке — токарном, фрезерном, сверлильном — управляется, а этот в любой пьесе, в любом жанре, как у себя дома. Сегодня он водевильный фат, поет и дрыгает ножкой; завтра — герой шекспировской трагедии, а послезавтра — персонаж сухой документальной драмы. При необходимости даже козу изобразит.
Многообразие игрового начала — корневище актерской профессии — всегда, во все времена ценилось высоко. В основе такой универсальности лежит профессионализм, не допускающий, по словам С. Эйзенштейна, «полуфабрикатов недоделанных ролей, недоношенных образов и недодуманных мыслей». Отсюда острота и эксцентричность рисунка, завершенность пластической отделки, нескрываемое наслаждение сильнодействующим приемом.
Однако Борисов лицедей особого рода. Он прошел мхатовскую школу, впитал в себя ее методологию, этику, культуру. И потому — обязательность перевоплощения, стремление выражать «оттеночную сложность человеческой психики» (Абрам Эфрос), точность фокусировки духовного «я» героя.

Две стихии в его индивидуальности

Две стихии в его индивидуальности — эффектно-изобразительная (лицедейская) и строго аналитическая (мхатовская) — ведут непрерывный спор за приоритет. Можно заметить, что во времена актерской молодости Борисова — а она прошла на подмостках Киевского государственного русского драматического театра имени Леси Украинки (с 1952 года) и съемочных площадках Киевской киностудии имени А. Довженко — преобладало все-таки лицедейское начало.
Его мироощущение той поры пронизано безотчетным оптимизмом молодости. Оно словно бы переливается отблесками горячего украинского солнца. Оно дышит земной плотской радостью жизни. По петушиному вздернутая голова, короткий, всегда внезапный хохоток, какое-нибудь головокружительное антраша в актерских работах Борисова пульсирует буйная энергия, нерастраченная сила. Даже житейские неурядицы его герои переживают дурачась. Смех актера еще не саднит саркастическими нотами, он шутлив, иногда дерзостен, всегда заразителен. Работает Борисов много, простоев не знает. Его фантазия, неугомонная и прожорливая, требует непрерывно горючего для своего огня. Цепкая профессиональность, острый наблюдательный глаз, зрелищное многоцветье характеров, легкость и свобода существования в образе определяют киевский период его творческой жизни. С этим багажом Олег Борисов пришел на Киностудию имени А. Довженко. Здесь, начиная с эпизода в фильме М. Донского «Мать» (1955), закладывается фундамент Борисова-киноактера.